БОДЛЭР, Шарль (1821 - 1867), знаменитый поэт, родоначальник модернизма и эстетизма в литературе, уже в зрелом возрасте любил светскую женщину, г-жу Сабатье, олицетворявшую для него недосягаемую Мечту, - противопоставляемую им реальной действительности. Отношения Бодлэра к г-же Сабатье – изысканно-идеальные, и к мулатке Жанне Дювале, - утонченно-эротические, характеризуют его отношение к поэзии и прозе жизни; преодолеть последнюю «Искусством, опьянением или добродетелью» он призывал всеми чарами своего ума и таланта. 1852 г.
Сударыня, Возможно ли, что я не должен больше с вами встречаться? Это для меня очень значительный вопрос, так как дошло до того, что ваше отсутствие уже составляет для меня огромное лишение. Узнав, что вы отказываетесь позировать, и что неволено я являюсь этому причиной - я ощутил странную грусть. Я хотел вам писать, несмотря на то, что я - не сторонник писем; почти, всегда потом в них раскаиваются. Но я не рискую ничем, ибо решился предаться вам навсегда. Знаете ли вы, что наш долгий разговор в четверг был очень странным? Последствием этого разговора было мое новое настроение, заставившее меня написать это письмо. Мужчина, говорящий: Я вас люблю, умоляющий, и женщина, отвечающая: Любить вас? Мне! Никогда! Я люблю лишь одного, горе тому, кто пришел бы после него; он не добился бы ничего, кроме моего равнодушия и моего презрения. И этот самый мужчина, ради только одного удовольствия смотреть подольше в ваши глаза, позволяет вам говорить о другом, говорите исключительно о нем, восторгается только им, думать только о нем. Последствием всех этих признаний для меня было нечто очень странное: теперь вы для меня уже не просто желанная женщина, но женщина, которую любят за ее прямоту, за ее страсть, за ее остроту, за ее молодость, за ее беззаветность. Я многое потерял при этих обяснениях, ибо вы были так решительны, что я должен был тотчас вам подчиниться... Но вы, сударыня, - вы при этом много выиграли: вы внушили мне уважение и глубокое почтение. Будете всегда такою же, и сохраните эту страсть, делающую вас столе прекрасной, столе счастливой. Придите опять, умоляю вас, и я буду скромен и кроток в моих желаниях. Я был достоин вашего презрения, когда ответил вам, что удовольствуюсь крохами. Я солгал. О! если бы вы знали, как вы были хороши в этот вечер! Я не смею расточать вам похвал. Это так банально, - но ваши глаза, ваши губы, вся вы - восторженная и пылкая, проноситесь сейчас пред моими сомкнутыми очами, - и я чувствую, что это - бесповоротно. Придите снова, - умоляю вас об этом на коленях; я не говорю вам, что вы найдете меня бесчувственным; и, однако же, вы не можете воспретите моему воображению витать вокруг ваших плеч, вокруг ваших прекрасных рук, вокруг ваших глаз, в которых отражена вся ваша жизнь, вокруг всего вашего очаровательного телесного облика; нет, я знаю, что этого вы не в состоянии сделать; но будете спокойны, - вы для меня предмет культа, и мне невозможно вас омрачите; я хочу всегда видеть вас такой же лучезарной, какой вы были. Вся вы - такая милая, такая прекрасная, обвеянная такою нежностью. Вы олицетворяете для меня жизнь и движете, не столько вашими стремительными жестами и пылкостью вашей натуры, но больше всего вашими глазами, которые способны зажечь поэта на бессмертную любовь. Как выразите вам, до какой степени я люблю ваши глаза, и как ценю вашу красоту? В ней заключены два противоречивые очарования, которые в вас, однако, не противоречат одно другому, - это очарование ребенка и очарование женщины. О! верьте мне, я говорю это от чистого сердца; вы - достойны обожания, и я люблю вас всею душою. Какое-то благоговейное чувство привязало меня к вам навеки. Вопреки вашей воле, вы будете отныне моим талисманом, моей силой. Я люблю вас, Мария, - это неоспоримо; но любовь моя к вам - это любовь верующего к Богу; и потому никогда не называйте земным именем этот таинственный и духовный культ, эту целомудренную и нежную привязанность, соединяющую мою душу с вашей, - вопреки вашему желанию, это было бы святотатством. - Я был мертвым, - вы меня воскресили. О! вы еще не знаете всего, чем я вам обязан! В вашем ангельском взгляде я обрел неведомое блаженство; ваши глаза научили меня духовно радоваться самому изысканному и высокому чувству. Отныне вы моя единственная царица, моя любовь и красота; вы - часть меня самого, преображенного духовной сущностью. Через вас, Мария, я сделаюсь великим и сильным. Подобно Петрарке, я увековечу мою Лауру. Будете моим Ангелом-Хранителем, моей Музой и моей Мадонной, и ведите меня по пути прекрасного. Соблаговолите ответить мне хоте одним слоевом, - умоляю вас, - одно лишь слово. В жизни каждого бывают дни сомнений и решений, когда выражения дружбы, одного взгляда, какой-нибудь записки достаточно, чтобы толкнуть вас на глупость или безумство! Клянусь вам, что сейчас я в таком состоянии. Одно ваше слово будет для меня святыней, на которую смотрят с благоговением, и заучивают наизусть! Если бы вы знали, до какой степени вы любимы! Смотрите, я склоняюсь к вашим ногам; одно слово, скажите одно слово... Нет, вы его не скажете! Счастлив, тысячу раз счастлив тот, кто избрал вас среди всех, вас, столе прекрасную и нежную, такую обворожительную умом, сердцем и способностями! Какая бы женщина могла вас когда заменить? Я не осмеливаюсь домогаться свидания, - вы мне отказали бы. Я предпочитаю ожидать. Я буду ждать годы, и когда вы увидите, как неизменно вас любят, с каким почтением, с каким абсолютным бескорыстием, тогда вы вспомните, как вы вначале дурно обращались со мною, и сознаетесь, что это было нехорошо. В конце-концов, я не имею права отражать удары, которые моему кумиру заблагорассудиться мне наносите. Вам нравится меня выгонять, - мне нравится вас обожать. 15. Cite d’Orleans.
- * *
- * *
***
Стендаль – Менте (графине Клементине Кюриаль)
СТЕНДАЛЬ (Анри Бейль), знаменитый романист (1783—1847), в период своих светских и литературных успехов любил (и824) графиню Клементину Кюриаль (Менту); роман их длился два года, однако Мента оставила Стендаля ради другого, причинив этим влюбчивому романисту немалое огорчение.
Париж, 1824 г.
Мой ангел, после того, как я видел тебя три дня под ряд, мне кажется, что я люблю тебя еще больше - если бы это только было возможно. Это оттого, что мы стали ближе - нас разделяли предрассудки, свойственные твоему кругу, но после этих трех дней интимности, каждый из нас, конечно, уже не вернется к своим предубеждениям, и мечтает только о любви и счастье.
Боже мой! Как я был счастлив вчера, в среду! Я отмечаю этот день, ибо Бог знает, когда я осмелюсь переслать тебе это письмо. Я пишу это per sfogarmi. Я так люблю тебя сегодня, я так принадлежу весь тебе, что мне необходимо писать, так как некому излиться. Если мы проведем вместе неделю и если наши сердца будут пылать все такою же страстью, я думаю, что мы уже больше не расстанемся.
Во вторник, в день Freres Provencaux, я был менее счастлив, я был слегка обижен. Но вчерашний обед был преисполнен счастьем, близостью, блаженством. Это, по крайней мере, для меня, - моменты, которых никогда не переживешь, позволяя себе играть комедию с любимым существом.
Париж, 1824 г.
Моя дорогая возлюбленная, чтобы меньше огорчать тебя моими странностями, я сделаю глупость, - начну тебе говорить о себе.
Мои достоинства, если таковые у меня есть, зависят от других качеств, если не слишком дурных, то, по крайней мере, довольно неприятных, - еще боле для меня, чем для других. Я сравниваю себя с новобранцем, прибывшим в драгунский полк: ему дают лошадь. Если он обладает хоть небольшим практическим смыслом, он быстро освоится с нравом лошади. Лошадь - вся в ее нрав, но знаете того, что лошадь, на которую садишься - пуглива, нисколько не лишает ее этого качества пугливости. Также и мой характер; за два последние года я начинаю его хорошо узнавать. Эти недостатки ничего не значат в Италии, где каждый оригинален и делает только то, что ему нравится, не заботясь о соседе. Во Франции же постоянно говорят, - что подумает сосед?
Не беспокойся нисколько относительно меня, - я люблю тебя страстно, хотя, может, эта любовь не походить на ту, которую ты встречала в свет или в романах. Я хотел бы, - ради твоего спокойствия, чтобы моя любовь походила на то, что ты встречала самого нежного. Меня печалит мысль, что тебе было грустно в четверг, пятницу и в субботу. Должны ли мы увеличивать преследующие нас неприятности? Если бы ты так поступила, я был бы этим оскорблен. Неужели моя проклятая оригинальность могла тебе дать ложное представление о моей нежности!
***
Генрих Ибсен - Эмилии Бардах
Генрих ИБСЕН (1828 - 1906), проводя лето 1889 г. в Тироле, познакомился с 18-лет-ней Эмилией Бардах, которую он после никогда не встречал; образ этой юной и восторженной «принцессы» послужил, по мнению Брандеса, ему для создания образа златокудрой Гильды в «Сольнессе».
Мюнхен, Максимилианштрассе, 32, 7 октября 1889 г.
От всего сердца благодарю вас, высокоуважаемая барышня, за то в высшей степени любезное и милое письмо, которое я получил в предпоследний день моего пребывания в Госсензасе; я читал и перечитывал его.
Там, в летней свежести, за последнюю неделю все выглядело печально, или, по крайней мере, мне так показалось. Нет больше солнца. Все ушло, - все исчезло. Немногие оставшееся гости не могли, разумеется, вознаградить меня за прекрасное краткое позднее лето.
В Пфлершталь я ходил гулять каждый день. Там, на дороге, стоит скамья, где в компании можно бы поговорить с большим настроением. Но скамья была пуста, и я прошел мимо, не присев.
Большой зал показался мне тоже пустым и безнадежным. Гости, семья Перейра и профессор с супругой показывались только за столом. Помните ли вы большую глубокую оконную нишу, направо от входа на веранду? То была прекрасная ниша. Одуряющие благоухавшие цветы и растения стояли все еще там. Но в остальном повсюду - как пусто, как одиноко, Как заброшено!
А теперь мы снова здесь, - дома! а вы в Вене. Вы пишете, что чувствуете себя спокойнее, свободнее, счастливее. Как я радуюсь этим словам! Больше я ничего не скажу.
Новое произведение начинает зарождаться во мне Я хочу выполнить его нынешнею зимою, и попытаться перенести в него радостное летнее настроение. Но окончится оно тоскливо. Это я чувствую. Таков мой жанр. Я говорил вам однажды, что веду переписку только в стиль телеграмм. Итак, примите это письмо таким, какое оно есть. Во всяком случае, вы его поймете.
Тысячу поклонов шлет преданный вам
Др. Г. И.
* * *
Мюнхен 15 октября 1889.
Получил ваше милое письмо и тысячу раз благодарю за него - читал и перечитывал его.
Здесь я сижу, как обыкновенно, за письменным столом.
Теперь мне хотелось бы работать. Но не могу.
Фантазия работает живо, но постоянно витает где-то. Там, где она в рабочие часы, собственно, не должна бы быть. Летних воспоминаний моих не могу отогнать. И не хочу. Пережитое переживаю вновь и вновь - без конца. Все это претворить в произведение для меня пока невозможно.
Пока?
А удастся ли мне это в будущем? И желаю ли я, собственно, чтобы это мне когда-нибудь удалось или могло удаться?
Пока, во всяком случае, нет, думаю я.
Это я чувствую - знаю.
И тем не менее, так должно случиться. Это должно быть решено. Но случится ли это, все-таки, несмотря ни на что?
Может ли это случиться?
Ах, дорогая фрейлейн, извините; вы пишите так превосходно в вашем последнем, - нет, нет, Боже сохрани, в вашем прошлом письме. Вы пишете так восхитительно: но «фрейлейн», не являюсь ли я для вас, - милое дитя, - ибо этим вы являетесь для меня - скажите же, помните ли вы, что мы говорили однажды о «глупостях» и о «безрассудствах»? Или, правильнее сказать, я говорил разные вещи об этом. Тогда вы взяли на себя, милое дитя, роль наставницы и заметили с вашим тихим, мелодическим, проникновенным видом, что все же есть разница между глупостью и безрассудством. Конечно, об этом я и раньше думал. Но этот эпизод, как все остальное, жив в моей памяти. Ибо я должен бесконечно ломать над этим голову: была ли то глупость или безрассудство, что мы друг с другом встретились? Или то была столько же глупость, сколь и безрассудство? Или то не было ни то, ни другое? Я думаю, последнее будет самым верным.
Просто то была природная потребность. И в то же время, то был рок. Подумайте об этом, когда будет нужно.
Но я этому не верю. Я допускаю, что вы это поймете сразу.
И согласитесь со мною.
Тысячу раз покойной ночи.
Вечно преданный вам
Г. И.
* * *
6 декабря 1889 г.
Два милых, милых письма получил я от вас, но до сих пор еще не ответил вам. Что вы обо мне думаете? Я до сих пор не могу еще найти необходимого покоя, чтобы написать вам нечто приличное и обстоятельное. Сегодня, вечером, я должен идти в театр, чтобы присутствовать на представлении «Врага народа». Для меня истая мука об этом думать. Итак, я должен пока ждать вашей фотографии. Но лучше так, лучше ждать, чем получить неудовлетворительный портрет. Кроме того, ваш милый, светлый образ так жив в моем воспоминании. Я верю в загадочную принцессу, которая под ним таится. Но сама загадка? Можно о ней всячески мечтать и вложить в нее много хорошего; это я и сделаю. Это небольшое возмещение за недостижимую действительность. В моем воображении я всегда вижу ее, украшенною жемчугами. А вы так любите жемчуг? В этой склонности есть нечто глубокое, скрытое. Но что, собственно? Об этом я часто думаю. Порою верю, что нашел связь. А затем снова - нет. На некоторые ваши вопросы попытаюсь ответить в следующий раз. Имею, однако, и сам предложить вам много вопросов. И делаю это - внутренне - беспрестанно.
Преданный вам.
Г. И.
* * *
Христиания, 13 - III 1898 г.
Сердечно любимая фрейлейн!
Примите искреннюю благодарность за ваше письмо. Лето в Госсензасе было счастливейшим, прекраснейшим во всей моей жизни.
Едва смею думать о нем. И все же должен. Постоянно!
Преданный вам
Генрих Ибсен.
***
Наполеон - Жозефине
Наполеон БОНАПАРТ (1769-1821) женился в 1796 г. по любви на Жозефине Богарне, с которой развелся, вследствие ее бездетности, в 1809 г., и в 1810 г. женился вторично на австрийской принцессе Марии Луизе. Среди его многочисленных увлечений следует отметить роман его с графиней Валевской во время его пребывания в Варшаве в 1806 г. Валевская посетила впоследствии знаменитого изгнанника на о. Эльбе, куда Мария-Луиза не пожелала следовать за развенчанным императором.
3 апреля 1796 г.
Моя единственная Жозефина - вдали от тебя весь мир кажется мне пустыней, в которой я один... Ты овладела больше чем всей моей душой. Ты - единственный мой помысел; когда мне опостылевают докучные существа, называемые людьми, когда я готов проклясть жизнь, - тогда опускаю я руку на сердце: там покоится твое изображение; я смотрю на него, любовь для меня абсолютное счастье... Какими чарами сумела ты подчинить все мои способности и свести всю мою душевную жизнь к тебе одной? Жить для Жозефины! Вот история моей жизни...
Умереть, не насладившись твоей любовью, - это адская мука, это верный образ полного уничтожения. Моя единственная подруга, избранная судьбою для совершения нам вместе тяжкого жизненного пути, - в тот день, когда твое сердце не будет больше мне принадлежать, - мир утратит для меня всю свою прелесть и соблазн.
_______
Мармироло, 17 июля 1796 г.
Я только что получил твое письмо, моя обожаемая подруга; оно наполнило радостью мое сердце. Я очень благодарен тебе за подробные известия, которые ты сообщаешь о себе; твое здоровье, по-видимому, теперь лучше; вероятно, ты уже поправилась. – Очень советую тебе ездить верхом, тебе это должно быть полезно.
С тех пор, как мы расстались, я все время печален. Мое счастье - быть возле тебя. Непрестанно думаю а твоих поцелуях, а твоих слезах, а твоей обворожительной ревнивости, и прелести несравненной Жозефины непрестанно воспламеняют мое все еще пылающее сердце и разум. Когда освобожусь я от всех тревог, всех дел, чтобы проводить с тобой все минуты моей жизни; когда моим единственным занятием будет любить тебя и думать о счастье, говорить тебе и доказывать это? Я пошлю тебе твою лошадь; все же надеюсь, - ты скоро сможешь ко мне приехать.
Недавно еще я думал, что горячо люблю тебя, но с тех пор как увидел вновь, чувствую, что люблю тебя еще в тысячу раз больше. Чем больше я тебя узнаю, тем больше обожаю. Это доказывает ложность мнения Ла-Брюэра, что любовь возгорается внезапно. Все в природе имеет свое развитие и различные степени роста. Ах, молю тебя, открой мне какие-нибудь твои недостатки! Будь менее прекрасна, менее любезна, менее нежна, и прежде всего - менее добра! Никогда не ревнуй и не плачь; твои слезы лишают меня разума, жгут меня. Верь мне, что теперь у меня не может быть ни одной мысли, ни одного представления, которые не принадлежали бы тебе.
Поправляйся – отдыхай - скорее восстанови свое здоровье. Приезжай ко мне, дабы мы, по крайней мере, могли сказать раньше чем придет смерть: «У нас было столько счастливых дней!»
Миллион поцелуев- даже твоему Фартюнэ*, несмотря на его злобность.
4 августа 1796 г.
Я так далеко от тебя! Меня окружает густой мрак! и это будет длиться да тех пор, пока ужасающие молнии наших пушек, которыми мы завтра встретим врага, рассеют этот мрак.
Жозефина! ты плакала, когда я с тобой расставался; ты плакала! Все внутри содрогается у меня при одной этой мысли! Но будь спокойна и утешься. Вурмзер* *) дорого заплатит мне за эти слезы!
_______
Кальдиеро, 13 ноября 1796 г.
Я больше тебя не люблю... Наоборот, - я ненавижу тебя. Ты - гадкая, глупая, нелепая женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк.
Однако, чем вы занимаетесь целый день, сударыня? Какие важные дела отнимают у вас время, мешают вам написать вашему возлюбленному? Что заслоняет вашу нежную и стойкую любовь, которою вы так ему хвастались? Кто этот новый соблазнитель, новый возлюбленный, который претендует на все ваше время, мешая вам заниматься вашим супругом? Жозефина, берегитесь, - не то в одну прекрасную ночь твои двери будут взломаны, и я предстану пред тобой.
В самом деле, мая дорогая, меня тревожит то, что я не получаю от тебя известий, напиши мне тот час четыре страницы и только о тех милых вещах, которые наполняют мне сердце радостью и умилением.
Надеюсь, скоро заключить тебя в свои объятия и осыпать миллионом поцелуев, жгущих меня словно лучи экватора.
* Комнатная собачка Жозефины с которой она никогда не расставалась
* Граф Вурмзер - австрийский генерал-фельдмаршал, разбитый на следующий день в битве при Кастилионе.